- Лейтенант где?

- Болеет лейтенант. В той щели лежит.

Никольский лежит на земле, с головой укрытый шинелью. Дрожит так, что под сукном видно. Я долго тормошу его на плечо. Наконец он садится, откидывает с головы шинель. Расширенным зрачкам его даже в сумраке перекрытой щели больно от света, он жмурится. От лица, от шеи его пышет жаром, а руки ледяные и ногти синие.

- Никольский! - говорю я, вглядываясь в его горячечно-блестящие, влажные глаза, и встряхиваю его легонько, потому что не уверен, понимает ли он меня вполне.

- Не кури,- просит он, рукой отгоняя дым от лица,- тошнит от запаха.

И зябко кутает плечи шинелью, застегивает крючок у горла.

- Как в погребе здесь.

Лицо у него желтое, губы от жара растрескались до крови, зрачки точно смолой налиты. Малярия.

- Саша! - Я притягиваю его к себе и чувствую лицом его горячее, резкое дыхание.- Пулемет обнаружил, слышишь меня? Обоих пулеметчиков видно. Не накроем - уйдут, сволочи!

Я вижу, понять меня стоит ему усилия. Он даже поморщился, оттого что больно подымать глаза.

- С глазами что-то делается,- признался он,- то лицо у тебя огромное, то где-то далеко все. Не попаду я.

- Я буду стрелять!

- У нас там, товарищ лейтенант, цель номер два. Правее немного,- внезапно поддерживает меня ординарец.

- А ну соединяй с комбатом! - уже приказываю я телефонисту.

Все на НП сразу приходит в движение. Я иду по траншее, расправив плечи, и встречные почтительно прижимаются к стенам, давая дорогу: что-что, а стрелять артиллеристы любят. Может быть, потому, что мы всегда экономим снаряды. По нас бьют, а мы экономим. Хуже нет, когда сидишь в окопе и ловишь ухом: перелет? недолет? вот он, твой, кажется! И вжимаешься в стенку, и выть хочется от бессильной злобы...

Я сажусь к стереотрубе, прилаживаю ее по глазам. Вон они оба в своих касках, как птенчики в гнезде. Только б не спугнуть. И вдруг замечаю, что и команду передаю тихо, словно они могут услышать.